Неточные совпадения
А у меня к тебе влеченье, род недуга,
Любовь какая-то и
страсть,
Готов я душу прозакласть,
Что в
мире не найдешь себе такого друга,
Такого верного, ей-ей...
— Какая-то таинственная сила бросает человека в этот
мир беззащитным, без разума и речи, затем, в юности, оторвав душу его от плоти, делает ее бессильной зрительницей мучительных
страстей тела.
— Душа сопричастна
страстям плоти, дух же — бесстрастен, и цель его — очищение, одухотворение души, ибо
мир исполнен душ неодухотворенных…
Но образ этот властвует в
мире над умами и
страстями.
Возделанные поля, чистота хижин, сады, груды плодов и овощей, глубокий
мир между людьми — все свидетельствовало, что жизнь доведена трудом до крайней степени материального благосостояния; что самые заботы,
страсти, интересы не выходят из круга немногих житейских потребностей; что область ума и духа цепенеет еще в сладком, младенческом сне, как в первобытных языческих пастушеских царствах; что жизнь эта дошла до того рубежа, где начинается царство духа, и не пошла далее…
В этом фантастическом
мире нет ни
страстей, ни увлечений, ни привязанностей.
Националистические
страсти, терзающие
мир, не являются непосредственными, первичными
страстями, они срастаются с государственными интересами, очень многое вызывается пропагандой.
— Она „выше
мира и
страстей“.
«Спросить, влюблены ли вы в меня — глупо, так глупо, — думал он, — что лучше уеду, ничего не узнав, а ни за что не спрошу… Вот, поди ж ты: „выше
мира и
страстей“, а хитрит, вертится и ускользает, как любая кокетка! Но я узнаю! брякну неожиданно, что у меня бродит в душе…»
Женщины того
мира казались ему особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика жизни и
страстей заменила природную жизнь и
страсти. Этот
мир — без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с мужчинами и женщинами.
— Чем и как живет эта женщина! Если не гложет ее мука, если не волнуют надежды, не терзают заботы, — если она в самом деле «выше
мира и
страстей», отчего она не скучает, не томится жизнью… как скучаю и томлюсь я? Любопытно узнать!
Между тем писать выучился Райский быстро, читал со
страстью историю, эпопею, роман, басню, выпрашивал, где мог, книги, но с фактами, а умозрений не любил, как вообще всего, что увлекало его из
мира фантазии в
мир действительный.
Поэтому, хотя и можно, а для большинства (т. е. немонахов) и должно принимать участие в делах
мира сего, однако без
страсти, без энтузиазма, лучше всего во имя «святого послушания».
Не только творческая мысль, но и творческая
страсть, страстная воля и страстное чувство должны расковать затверделое сознание и расплавить представший этому сознанию объективный
мир.
В
мире есть диалектика
страсти.
Мир есть, прежде всего и больше всего, —
страсть и диалектика
страсти.
Мир есть
страсть и страстная эмоция.
— Может,
страсти обуревают душу?
Мир смущает?
«Грядет
мира помышление греховно, борют мя окаянную
страсти», — шепчет она, дрожа всем телом.
И вдруг нечаянно, негаданно явился он… Как огнем охватило Манефу, когда, взглянув на паломника, она признала в нем дорогого когда-то ей человека… Она, закаленная в долгой борьбе со
страстями, она, победившая в себе ветхого человека со всеми влеченьями к
миру, чувственности, суете, она, умертвившая в себе сердце и сладкие его обольщения, едва могла сдержать себя при виде Стуколова, едва не выдала людям давнюю, никому не ведомую тайну.
Зато его главный приказчик в магазине, с наружностью щедринского поручика Живновского, как я его прозвал, был известен в литературном
мире как самый неутомимый рассказчик и краснобай, одержимый
страстью сообщения всяких новостей, слухов и анекдотов.
— И как мило помирились, — отвечает Александров. — Боже, как я был тогда глуп и мнителен. Как бесился, ревновал, завидовал и ненавидел. Вы одним взглядом издалека внесли в мою несчастную душу сладостный
мир. И подумать только, что всю эту бурю
страстей вызвала противная, замаринованная классная дама, похожая на какую-то снулую рыбу — не то на севрюгу, не то на белугу…
— Я боготворил бы Наденьку, — продолжал Александр, — и не позавидовал бы никакому счастью в
мире; с Наденькой мечтал я провести всю жизнь — и что же? где эта благородная, колоссальная
страсть, о которой я мечтал? она разыгралась в какую-то глупую, пигмеевскую комедию вздохов, сцен, ревности, лжи, притворства, — боже! боже!
Евангельская заповедь не любить «
мира», ни того, что «в
мире», понималась как призыв не любить Божье творение, космос, человечество, но в действительности «
мир» обозначал лишь греховные
страсти.
В
мире фантасмагорическом все реальности смещены со своих мест и извращены, структура бытия нарушена и все отнесено к эгоцентрическому существу, одержимому теми или иными
страстями.
Особенно трудно это было вместить церковной иерархии, которая действовала в
мире и искажалась человеческими
страстями и грехами.
И вот все греховные
страсти создают свои
миры фантазм, нарушают и разрушают первичное чувство реальности, делают человека антиреалистом, идеалистом в дурном смысле слова.
И вот этот фантастический
мир, живущий по своему закону и не желающий знать закона Божьего, есть создание человеческой похоти, эгоцентрических
страстей, в которых человек теряет свою свободу и образ Божий.
Похоть сладострастия не есть, в сущности,
страсть и не знает сладости, это
мир, в котором первичная, онтологическая по своему значению
страсть охлаждена и заменена страстями-фантазмами, не знающими утоления и ввергающими человека в дурную бесконечность злого алкания.
Юлия Матвеевна, все это наблюдавшая, даже вскрикнула от испуга: считая Егора Егорыча за превосходнейшего человека в
мире, Юлия Матвеевна, будучи сама великой трусихой лошадей, собак, коров и даже шипящих гусей, понять не могла этой глупой
страсти ее кузена к бешеным лошадям.
У Гегеля
мир есть диалектическое самораскрытие понятия, понятия, как бы переживающего
страсти.
Мы не подозревали, что за
миром мысли и слова есть какой-то
мир действия и игры
страстей,
мир насущных нужд и эгоистических вожделений, с которым мы, рано или поздно, должны встретиться лицом к лицу.
В молодости Петр Петрович был гусар, увез себе жену по
страсти, очень ее любил, но она умерла, и он жил теперь вдовцом, подсмеиваясь и зубоскаля над всем божьим
миром.
Приведение к молчанию «
мира»,
страстей, освобождает человека.
Ибо всякое зло есть прикованность к этому «
миру», к его
страстям и его тяжести.
«
Мир» должен быть преодолен, и потому неизбежна борьба со
страстями, приковывающими человека к этому «
миру».
Прежде всего, совсем нельзя верить тому, что сексуальный акт когда-либо и кем-либо в
мире совершался для добродетельных целей деторождения, он всегда совершался стихийно, по
страсти, для призрачного самоудовлетворения [Это научно изобличает Фрейд.
И там и здесь — аскетика, сосредоточение, победа над
страстями, преодоление этого «
мира» и видение
мира иного.
Христианское человечество в истории своей не осуществляло любви, благодатной жизни в Духе, оно жило под законом природного
мира, и великие подвижники его учили ожесточить сердце свое, чтобы победить греховные
страсти [Св. Исаак Сирианин говорит: «Кто всех равно любит по состраданию и безразлично, тот достиг совершенства» («Св.
А он не терпит того, чтобы пребывать в чьей-либо душе вместе с парением ума» [См. там же, с. 11.]. «
Мир есть имя собирательное, обнимающее собою перечисленные нами
страсти» [См. там же, с. 22.]. «По природе душа бесстрастна» [См. там же, с. 25.].
Учителя церкви отождествляли «
мир» со злыми
страстями.
Все значение святоотеческого сознания было в героической борьбе против ветхого Адама, против
страстей мира.
Но для св. Исаака Сирианина
мир есть лишь
страсти и человек делается сильным и получает ведение не через раскрытие своей человеческой природы, а через ее окончательное умолкание и освобождение места для Бога.
Творческий подъем отрывает от тяжести этого «
мира» и претворяет
страсть в иное бытие.
Кровь не кипела в его жилах, глаза не туманились
страстью, но он чувствовал себя как бы умиротворенным, достигшим заветной цели, и в этот миг совершенно искренно желал, чтобы этот сердечный
мир, это душевное равновесие остались при нем навсегда.
К счастию
мира и искусств, такая напряженная и насильственная жизнь не могла долго продолжаться: размер
страстей был слишком неправилен и колоссален для слабых сил ее.
Выяснить своими усилиями свое отношение к
миру и держаться его, установить свое отношение к людям на основании вечного закона делания другому того, что хочешь, чтобы тебе делали, подавлять в себе те дурные
страсти, которые подчиняют нас власти других людей, не быть ничьим господином и ничьим рабом, не притворяться, не лгать, ни ради страха, ни выгоды, не отступать от требований высшего закона своей совести, — всё это требует усилий; вообразить же себе, что установление известных порядков каким-то таинственным путем приведет всех людей, в том числе и меня, ко всякой справедливости и добродетели, и для достижения этого, не делая усилий мысли, повторять то, что говорят все люди одной партии, суетиться, спорить, лгать, притворяться, браниться, драться, — всё это делается само собой, для этого не нужно усилия.
Между разумом и
страстями идет в человеке междоусобная война. Человек мог бы иметь хоть какое-нибудь спокойствие, если бы в нем был только разум без
страстей или только
страсти без разума. Но так как в нем и то и другое, то он не может избежать борьбы, не может быть в
мире с одним иначе, как воюя с другим. Он всегда борется сам в себе. И борьба эта необходима, в ней жизнь.
На основании их она строила себе свой идеальный
мир, без
страстей, без нужды, без горя,
мир, весь посвященный добру и наслажденью.
Покамест она живет у матери, на полной свободе, без всякой житейской заботы, пока еще не обозначились в ней потребности и
страсти взрослого человека, она не умеет даже отличить своих собственных мечтаний, своего внутреннего
мира — от внешних впечатлений.